Поэт Данила Ноздряков: «Я не герметичный автор»

Данила Ноздряков – поэт, прозаик, журналист и философ, он живет и работает в Ульяновске. Его тексты напоминают новостные видеоролики с подписью «No comment». В интервью Гале Узрютовой для портала «Ульяновск – город литературы ЮНЕСКО» Данила рассказал о том, почему «поэзии» России нельзя назвать одним словом «поэзия», о герметичности авторов, о взаимоотношениях с Ульяновском и своих псевдонимах, о взаимосвязи журналистики и поэзии, а также о том, почему письмо похоже на сизифов труд.

- Как поэт, в каких ты взаимоотношениях с городом? Что происходит между вами? Влияет место, в котором ты живешь, на то, что ты пишешь?

- Настоящие отношения с родным городом могут появиться только на расстоянии. Это как с родителями. Живя с ними, ты воспринимаешь их, как некую данность, как объективные условия существования. Можно бунтовать, можно всецело принимать их правила, можно отгородиться и попытаться создать собственный мир, выстроить башню из слоновой кости в своей комнате, но ответить на вопрос, насколько подлинна к ним любовь, не уйдя от симбиоза, не пожив отдельно от них так называемой самостоятельной жизнью, невозможно. Может быть, поэтому и самые горячие патриоты получаются из эмигрантов. Бывают, конечно, и обратные случаи.

Я родился в Ульяновске и никогда нигде не жил больше нескольких месяцев, кроме Ульяновска. Отношения с городом у меня симбиотические, связывающая меня с городом пуповина не перерезана. Чтобы хоть как-то понять подлинность чувств к городу, я периодически ныряю в его историю – чаще в советскую, реже дореволюционную. У меня есть небольшой текст о том, как за кирпичными фасадами девятиэтажек на Минаева, на самом деле, скрываются прежние бревенчатые срубы и палисадники с душистой сиренью. Это обращение к прошлому даёт простор для сравнения и изучения генеалогии города.

- Ты сказал, что любишь чаще обращаться к советской истории города. Почему именно к ней?

Не ко всей советской истории, а к определенному периоду времени. Ко времени слома эпох. И она приходилась не на революционные годы, когда изменения носили для большинства, скорее, внешний и принудительный характер, как и во всей стране. Настоящее материальное преобразование произошло в шестидесятые – семидесятые годы, когда была сделана попытка создать совершенно новый город.

Да, в тридцатые были разрушены многие прекрасные соборы, притом стоит заметить, что местная власть перегибала палку в этом деле. Тот же Троицкий собор признавался Москвой объектом культурного наследия, подлежащим охране, но у городских начальников настолько чесались руки его убрать, что никакие приказы из столицы их не способны были остановить.

В целом, лицо города не сильно поменялось. Можно открыть мемуары Нины Кривошеиной, по которым был поставлен в 1999 году фильм «Восток-Запад», и убедиться, какое это было захолустье в первые послевоенные годы. Но на полувековой границе в Ульяновске начинает происходить революция. Точка отсчета – строительство Куйбышевского водохранилища, а дальше подготовка к Ленинскому юбилею. И вот этот переломный момент мне кажется наиболее интересным и определяющим.

- Для атмосферы города он тоже оказался определяющим. Я всегда говорю об Ульяновске как о месте с особой аурой, имея в виду, что город живет в двух крайностях, и это изматывает, разрывает людей: здесь две реки текут в разные стороны, а центр города возвышается между старым и новым мостом (императорским и президентским). Ты тоже говоришь, что в Ульяновске есть какая-то особая метафизика. Как все это влияет на местных жителей? Некоторые говорят, что ульяновцы довольно апатичны.

Про особую метафизику Ульяновска, скорее, больше штука, сделанная для красного словца. Но в любой шутке известно доля чего имеется. Я бы к разговору о крайностях добавил известное высказывание Набокова о двух Ильичах, погубивших Россию, – Ленине и Обломове. Гибель России – это отдельный разговор, я считаю, что эти постоянные стенания мало отличают от предвещаний конца света, но оба Ильича – наши уроженцы. И если вдаваться в метафизику, то и улица Ленина у нас парадоксальным образом пересекает улицу Гончарова. Очень похоже это на два противоположных способа бытования, существующих в одном времени и одном месте, и порой, находящихся в конфронтации.  

Об апатии и лености симбирян писали в XIX столетии. Гончаров, например. Или тревелблогер эпохи императорского застоя, экономист Евгений Рагозин. Посетив в 1888 году Симбирск, он заметил, что в городе стояла такая мёртвая тишина и спокойствие, что его можно рекомендовать как курорт для нервнобольных. В пятидесятые годы следующего века приехавший в Ульяновск художник Иван Лежнин откровенно называл город дырой. Сейчас, гуляя по вечерам с иногородними знакомыми по центру, тоже периодически читаю в их взгляде диогеновский вопрос: «А где люди?». Во многих городах в ночное время жизнь только начинается.

Вместе с тем у нас много деятельных людей, как сейчас много, так и раньше было. Один Ленин чего стоит. Или его отец, Илья Николаевич, и Иван Яковлев. Кстати, проект пересоздания города к его юбилею был оригинален тем, что пытался соединить в себе оба этих направления – стеклянно-бетонную ультра-современность и динамизм с деревянной провинциальной архаикой. Возможно, это и есть путь существования нашего города.

2.jpg

- Тебе нужна литературная среда в твоем городе? Чего в этом плане не хватает в Ульяновске?

Вместе с Димой Сопыряевым, прекрасным поэтом и музыкантом, мы несколько лет назад начали и продолжаем по сей день проект «Пост Текст» в библиотеке № 8. Её заведующая Людмила Ильина – настоящая подвижница и одна из самых деятельных людей в городе, занимающихся созданием культурного ландшафта Ульяновска. Суть проекта состоит в том, что мы приглашаем писателей, поэтов, философов из других городов для проведения лекций и обмена опытом. К этому добавляется философский кружок и киноклуб, составные части проекта. Так что литературную среду стараемся сами вокруг себя создавать.

Поначалу меня огорчало, что на наши мероприятия не приходило по полгорода, ведь они такие интересные. Ругался и поминал недобрым словом ульяновскую апатию и безразличие. Но сейчас я к этому проще отношусь – ну, трудные у нас на подъём люди, чего с этим сделать. Главное, чтобы был костяк тех, кому это действительно нужно и интересно. Я не уверен, что создание новых проектов может каким-то радикальным образом изменить литературную среду в городе. Количество не всегда просто переходит в качество.

У нас есть программа «Ульяновск – литературный город ЮНЕСКО», по ней проводятся свои мероприятия. Есть Павел Солдатов с несколькими интересными проектами. Есть ещё много других людей – обо всех и не вспомнишь сразу, увы.

Есть и вполне объективные причины, почему у нас плохо приживается гуманитарное знание. Например, у нас не было классического университета с сильным филологическим факультетом, а современная литературная среда зачастую возникает именно вокруг такой точки силы.

- В твоих стихотворениях довольно много социального, в текстах ты часто откликаешься на какие-то мировые политические события. Это влияние твоей работы в качестве журналиста?

Есть известное выражение Гегеля, которое к чему только не применяют. Оно гласит, что философия – это эпоха, схваченная в мысли. То есть на философии, которая, на первой взгляд, говорит об универсалиях и вещах вневременного характера, всегда лежит отпечаток времени её создания. Потом эту фразу использовали применительно и к другим видам искусства – Годар, например, говорил, что кино в этом роднится с философией. Но разве того же самого нельзя сказать о литературе? Я придерживаюсь того мнения, что даже самая аполитическая позиция, какая, допустим, была у Фета, – это политическая позиция. И если я не прячусь от прямого высказывания, я просто стараюсь быть честным с самим собой в этом отношении.

А журналистский опыт даёт много материалов к размышлению. Коллеги мне часто говорят о какой-нибудь ситуации: «Ты должен написать об этом стихотворение». Иногда уступаю этому требованию, но чаще забываю.

- В России часто говорят об отличиях разных поэтических школ, например, о самобытности уральской поэтической школы. По твоему ощущению, есть ли поволжская поэзия? Если да, чем она отличается от остальной? Ландшафт как-то влияет на это?

Уральская поэтическая школа связана с таким человеком, как Виталий Кальпиди, долгое время занимавшегося и продолжающего заниматься антологизацией уральской поэзии. Во многом, этот СУП (современная уральская поэзия) вариться по территориальному признаку. Мне ближе объединение идейное, когда группируются люди, разделяющие сходные взгляды на технику и методы письма, на задачи поэзии, на положение автора в мире. Возможно, если в Поволжье появится такой человек, как Кальпиди, и возьмёт на себя такой труд, заговорят и о поволжской поэзии. Что же касается самых мощных поэтических центров Поволжья, то современная поэзия облюбовала для себя пока только Нижний Новгород, Саратов и Самару. В остальных городах пока с ней дело обстоит похуже.

- Что сейчас происходит с поэзией в России?

Обо всей российской поэзии судить довольно трудно. К тому же, единой поэзии, на мой взгляд, как таковой, не существует. Речь может идти о поэзиях во множественном числе.

Если мы зайдём в интернет, особенно, в соцсети, то там просто масса поэтических групп. Иногда возникает чувство, что количество писателей в разы превышает число читателей. Исходя их этого, может сложиться впечатление, что страна переживает поэтический бум, сравнимый с вечерами в Политехническом музее, чтениями у памятника Маяковскому и стадионами в шестидесятые. Но это только впечатление, потому что судить по уровню поэзии по сетевым авторам, так же, как по детективам Марининой, Корецкого, Донцовой – о всей литературе в целом. Хотя некоторым нравится, даже весьма приличным людям.

С другой стороны, продолжают существовать толстые журналы, где напечататься можно, только пройдя критическое сито. Но число их читателей сокращается, миллионные перестроечные тиражи остались в далёком прошлом. Свободу, которую многие из их авторов и создателей желали, сыграла с ними злую шутку, открыв дорогу графомании.

Актуальную современную поэзию можно встретить и в сети, и на страницах толстых журналов. Она существует в этом междумирье, не примыкая окончательно ни к одной из этих сторон. О её существовании знают, увы, не многие, и почти исключительно в литературном сообществе. Вот такой слоёные пирог поэзии в России получается.

- Тебе важно озвучивать свои тексты?

- Мне важно не само по себе чтение вслух, как возможность, которую оно даёт. Возможность донести свой текст и свои мысли до как можно большего числа людей. Я понимаю, что все классификации грешат неполнотой, но пишущие люди, как мне кажется, разделяются на две большие категории: те, кто хочет быть понят и те, кто стремится к герметичности и непроницаемости. Я испробовал обе стратегии письма, но сейчас мне ближе первая. Возможно, здесь, как раз, свою роль и журналистская работа сыграла – ведь в статьях желательно всё разжёвывать, чтобы даже самый неподготовленный читатель понял все намёки и экивоки. А чтение вслух лишь позволяет донести в очередной раз то, что, возможно, не было понято при чтении про себя.

Вообще, между авторским чтением и восприятием читателя существует огромный разрыв. В школьные годы мне, разумеется, очень нравился Маяковский. И представлял, что он читал свои лесенки, как на митинге, или на рэп-баттле. Удивился и был очень озадачен, когда услышал его чтение в записи и понял, что «чёрные штаны из бархата голоса» были не просто метафорой. Либерально добавлю, что право на существование имеет и авторское, и читательское чтение.

- Есть писатели, которые боятся текстовой немоты и впадают в панику, если у них долго не идет письмо. Другие, перестав писать, чувствуют некое освобождение. Есть ли у тебя страх перестать писать, или ты бы воспринял немоту спокойно?

У меня, скорее, наоборот. Я впадаю в панику от того, что у меня получаются строчки, и эти строчки складываются в тексты. Я говорю: «тексты», потому что никак не могу избавиться от ощущения, что стихи или проза – это слишком пафосно. Тексты – звучит более нейтрально.

Конечно, существуют все эти лакановские парадоксальные представления о любви, как разновидности каннибализма, о письме, как виде убийства реальности. Писатель ведь не переживает жизненные ситуации на самом деле, а представляет, как и в каких словах их можно будет потом описать. Перенеся же событие на бумагу или в электронный вид, фактически расправляется с тем, что происходило в реальности, потому что отныне это будет существовать именно в таком виде, как он описал. В любой жизненной ситуации я представляю, как она мне пригодится для письма. Переживать подлинное наслаждение моментом с такой установкой трудно. Поэтому освобождение от письма было бы, наверное, для меня сродни состоянию Сизифа, наконец-то избавившегося от своего камня.

- Возраст – это вещь, влияющая на тебя как на автора, или нет?

Могу сказать, что в семнадцать лет был интереснее и умнее себя нынешнего. Даже в какой-то мере намного спокойнее. И читать удавалось намного больше, чем сейчас. А в четырнадцать лет мудрее, чем в семнадцать или в восемнадцать, не говоря уж о современности. Я не был трудным подростком, поэтому детские болезни мне пришлось переживать в более зрелом возрасте. Об одном жалею, что моя подростковая мудрость не давала мне говорить собственном голосом, заставляя прятаться за мнением и словами других. Вероятно, если бы не она, то лучшие и самые яркие тексты я бы написал в этом возрасте. И вряд ли бы стал писать ещё.

- Насколько я знаю, ты пишешь и прозу? В каких взаимоотношениях находятся твои два способа письма?

В прошлом году к нам на «Пост Текст» приезжал Евгений Стрелков из Нижнего Новгорода. Почти ренессансная личность, занимающаяся многими направлениями современного искусства. У него интересное отношение к поэзии – свои стихи он считает отходами производства. То есть вначале он пишет прозаические или научно-популярные тексты, во время работы над ними возникает множество ответвлений, и эти ответвления становятся поэзией. Ничего шокирующего и уничижительного в таком обращении с поэзией я не вижу, Ахматова тоже писала: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи».

Для меня мои поэтические тексты – это то, что не удалось впихнуть в прозу. Стишки. Остались они такими сами по себе, и ничего с ними сделать больше нельзя. Пусть и живут так.

3.jpg

- Ты когда-либо использовал псевдоним?

Одно время я пользовался большим количеством псевдонимов, многие из которых сейчас даже и не вспомню. В то время я увлекался португальским поэтом Фернандо Пессоа, он, как известно, использовал гетеронимы – псевдонимы для части произведений, объединённых по определённому признаку. Каждый гетероним был для него отдельной личностью с уникальным стилем письма. Я тоже был увлечён этой идеей – писать под разными псевдонимами по-разному. Но потом всё же отказался от этого, а некоторые из моих псевдонимов стали отдельными литературными персонажами. Например, часто встречающийся у меня Никита Ларин.

- Недавно ты вместе с другими авторами Поволжья участвовал в работе Всероссийской Школы писательского мастерства в Саратове. О чем пишут авторы Поволжья сегодня? Чьи тексты были тебе особенно интересны?

Начну с того, что регионально Поволжье отличается от фактически Поволжья – в ПФО попали и Оренбургская область, и Башкирия, и Пермский край, и Кировская область, по сути, находящиеся за пределом Поволжья. Уральцы из Уфы и Пермского края представляли свою своеобразную школу, в отличие от остальных участников семинара. Что же до остальных участников, то была представлена, как экспериментальная поэзия, так и более традиционная. Среди первых отметил бы Владимира Поповича, среди вторых – Любовь Глотову, оба из Самары и оба станут участниками Форума молодых писателей, который пройдёт в сентябре в Ульяновске.

Для справки 

Данила Ноздряков родился в 1986 году в Ульяновске. Окончил Ульяновский государственный университет. Работал преподавателем философии и истории, ныне журналист. Стихи публиковались на сайте «Полутона», в журналах «Транслит», «Симбирскъ», «Лиterraтура», «Textura.club» в сборнике «Музыка слов: 100 новых имён» и т. д. Участник литературных фестивалей в Чебоксарах («Голос-А»), Тольятти, Саратове («Центр весны»). Входил в лонг-лист литературной премии «Лицей» имени А. С. Пушкина (2018). Победитель V международного литературного конкурса «Верлибр» (2018) в номинациях «Поэзия» и «Проза». Автор сборников рассказов «Олень двугорбый» (2016) и «Люди с пониженным социальным отверстием» (2019).

Фото Алексея Кузьмина, Эльмиры Замалетдиновой, Андрея Полянского

Публикации

Смерть объекта (подборка стихотворений на сайте «Полутона» (под псевдонимом Никита Ларин)

Люди уходят из дома (подборка стихотворений) – Электронный журнал Лиterrатура № 137

Хьюстон, у нас проблемы (подборка стихотворений) – Электронный журнал Textura.club, 2019

Олень двугорбый, 2016 (под псевдонимом Н. Ларин)

Люди с пониженным социальным отверстием, 2019

Стихотворение «Времена года» - Музыка слов: 100 новых имён


Группа автора в социальной сети «ВКонтакте»